РЕКА ВРЕМЕН

В Музее Родена в Париже можно увидеть гипсовый этюд и мраморный бюст молодой женщины, укутанной в пышный шарф. Полузакрыв глаза, она склонила голову набок, и вся ее поза выражает безмятежность то ли сна, то ли мечтательного состояния. Это леди Виктория Сэквилл-Уэст, из числа блестящих светских женщин, клиенток скульптора, с которым ее связывали узы личной дружбы. Виктория была одной из семи незаконнорожденных детей представителя старинного рода графов Дорсетских (с XVIII века – герцогов), Лайонела Сэквилл-Уэста, 2-го барона Сэквилла, и Хосефы Дуран-и-Ортега – прославленной испанской танцовщицы цыганских кровей (сценическое имя – Пепита де Олива). Несмотря на то что Пепита так и не получила развода от первого мужа, барон считал ее своей женой вплоть до ее ранней кончины. Виктория вышла замуж за своего кузена, Лайонела Эдварда, 3-го барона Сэквилла, сохранив титул и фамилию. От их брака родилась единственная дочь, тоже Виктория – Вита – Сэквилл-Уэст,  леди Николсон по мужу, писательница, поэтесса, путешественница, светская львица, а самое главное – знаменитая «сапфистка»-соблазнительница. О своей бабушке, дочери циркачки и цирюльника, она напишет книгу «Пепита».

              Джулия Джексон, таинственно-печальная, златоволосая, большеглазая, тоже вдохновляла художников – например, стала моделью для двух картин кисти прерафаэлита Эдварда Бёрн-Джонса, «Благовещенье» и «Принцесса Сабра, ведомая к дракону». У Джулии от двух браков было семеро детей, среди них три дочери, унаследовавшие красоту матери. Две младшие, урожденные Стивен, – художница Ванесса и писательница Вирджиния, известная нам по фамилии мужа – Вулф.

  1. Леди Виктория, мать Виты (музей Родена). 2. Пепита де Олива танцует арагонскую хоту (1853). 3. Эдвард Бёрн-Джонс. Принцесса Сабра, ведомая к дракону (1866). 4. Эдвард Бёрн-Джонс. Благовещение. 1876.

           

Вита и Вирджиния

Пути Виты и Вирджинии пересекаются в 1922 году. К тому времени Вирджиния – автор эссе, рассказов, трех романов, основательница, вместе с мужем Леонардом, семейного издательства «Хогарт-пресс», в котором печаталась сама и благодаря которому были открыты новые имена англоязычной литературы. Наделенная утонченной красотой, душа знаменитого блумсберийского кружка интеллектуалов, то мучительно застенчивая, то маниакально словоохотливая и язвительная, Вирджиния с 13 лет (после смерти рано ушедшей матери) страдает затяжными приступами психической болезни – глубокая депрессия, страхи, ощущение своей никчемности, потеря сил, головные боли, видения и голоса, суицидальные попытки… Лечение помогает не слишком хорошо; единственное, что держит, по ее выражению, «на плаву», – это писательство. «По-настоящему увлекательная жизнь может быть только в воображении», – записывает она в дневнике. А еще всегда рядом преданный муж Леонард: бдительно заботится о здоровье жены, оберегает от малейших потрясений, вытягивает из пучины ужаса и отчаяния…

            Вита – мать двоих детей, вместе с мужем-дипломатом провела год в Константинополе, пока Британия не вступила в войну с Оттоманской империей. В активе у нее – два романа из будущих 17 (строчила она их с невероятной скоростью, на зависть Вирджинии), несколько поэтических сборников и скандальные любовные истории: величавая красавица, неотразимая покорительница женских сердец, высоченная – шести футов[1] росту, с мужским напором («гренадерша», «усатая», «щеки в пуху», отмечает в дневнике Вирджиния; усы и пух – испанско-цыганское наследие Пепиты), она умыкала своих возлюбленных прямо из-под носа у их мужей. Так же, в самый разгар их отношений, она поступит и с Вирджинией, увезя ее в 1928 году на неделю в Бургундию, к вящему недовольству Леонарда и лорда Николсона, которые, впрочем, мало что могут поделать: Вита – стихия, сметающая все на своем пути.

Едва познакомившись с Вирджинией, победительная Вита сразу нацелилась на завоевание, о чем не преминула немедленно известить Клайва Белла, мужа Ванессы. Но робкая Вирджиния пока еще только присматривается – Вита, хоть и произвела на нее впечатление, но не слишком поначалу ей понравилась: «…вычурная, напыщенная, разодетая. Гибкая легкость аристократки – но не ум художника»[2]. Позже, когда они сблизятся, будет скучать и печалиться в разлуке (Вита много путешествовала) и ревновать экстравагантную влюбчивую подругу ко всем ее бесчисленным увлечениям («все эти Хильды[3] – хронический случай») – темпераментную внучку Пепиты манит привольная бродяжная цыганская жизнь, с ее авантюрами, будоражащими кровь опасностями и свободой, прежде всего свободой в любви. Но, как мы помним, подлинная жизнь для Вирджинии – это жизнь в воображении. Как навеки удержать своенравную возлюбленную? Заключить ее в магическое пространство романа. Фантасмагорическая биография «Орландо» выйдет в издательстве «Хогарт-пресс» в октябре 1928 года. Сорок с лишним лет спустя Найджел Николсон, сын Виты, назовет эту книгу «самым длинным и самым очаровательным любовным посланием в истории литературы».

Вирджиния Вулф, 1928 г. Вита Сэквилл-Уэст.

К любовному посланию прилагается поистине драгоценный дар: в «Орландо» Вирджиния Вулф не только возвращает себе Виту, но и возвращает Вите ее старинное поместье Ноул – по закону, как наследница женского пола Вита, единственная дочь лорда Сэквилла-Уэста, после смерти отца теряла права на дом, в котором выросла. В самом начале XVII века огромное имение, к тому времени насчитывавшее уже не один век, было пожаловано Елизаветой I предку Виты Томасу Сэквиллу – известному в том числе своим участием в двух знаменитых политических процессах эпохи: именно он отвез Марии Стюарт письмо с известием об ее осуждении на казнь, а позднее председательствовал на суде над мятежным графом Эссексом, бывшим любимцем королевы. Вирджиния подробно изучает историю Ноула и рода Сэквиллов (по книге, написанной Витой), использует несколько семейных портретов из коллекции в имении, чтобы проиллюстрировать свой роман. Выиграв бесконечную (столетия напролет) тяжбу, Орландо вновь входит полноправной хозяйкой в свое родовое гнездо.

Встречей с Витой отмечено начало самого плодотворного периода в творчестве Вирджинии Вулф – в эти годы были написаны ее лучшие и знаменитейшие, по-настоящему новаторские вещи: «Миссис Дэллоуэй», «На маяк», «Орландо», «Волны» (роман задуман одновременно с «Орландо» – оба пока еще под другими названиями, «Мотыльки» и «Жасминовые невесты»[4] соответственно; начат в 1930 г., напечатан в октябре 1931 г.). Все они созданы в так называемом писательском сарайчике – маленькой сторожке в глубине сада при доме, носящем имя «Монашеская обитель», который Вулфы приобрели в 1919 г. в деревушке Родмелл (Восточный Сассекс).

Чаша жизни

Попробуем разобраться, в чем новаторство прозы Вулф и как устроен ее художественный метод. В этом нам поможет ключевой, пожалуй, для понимания творчества и жизни Вирджинии Вулф текст – «Зарисовка прошлого» – попытка мемуаров,  предпринятая писательницей в 1939 году, за два года до трагической гибели.

В «Зарисовке» она, например, со всей серьезностью формулирует проблему, которую необычайно иронично и остроумно обыгрывала десять с лишним лет назад в «Орландо»: какими должны быть принципы биографии, жизнеописания? Беда сочинителей мемуаров, биографий и автобиографий в том, что, описывая факты, «они упускают из виду самого человека, с которым все описываемое случилось».

Как же добиться того, чтобы «не упустить человека»? Некоторые воспоминания, «моменты бытия», как называет их Вирджиния Вулф, переживаются настолько интенсивно – образ, смешанный со звуками, – что они могут ощущаться реальнее настоящего, в котором ты живешь прямо сейчас. В своих мемуарах Вирджиния стремится зафиксировать как важнейшие, определяющие события именно такие мгновения, начиная с самых ранних:

“Если представить, что жизнь, подобно чаше, покоится на каком-то основании и что чаша эта все наполняется и наполняется… то в основе моей жизни, бесспорно, лежит именно это воспоминание: детская в доме в Сент-Айвз, кроватка за желтой шторой – ты лежишь, то ли спишь, то ли бодрствуешь – и слышишь, как волны набатом – раз-два, раз-два, а потом брызги дробью вдоль берега, и потом снова удар – раз-два, раз-два. Слышно, как ветер надувает желтую штору, и та колышется, таща за собой по полу небольшое грузило, в виде желудя. Невообразимый, чистейший восторг: лежать, слушать волну, видеть свет, знать про себя, что это почти невероятно – быть здесь”[5]. (В оригинале – слово «экстаз», слово особенное в лексиконе Вирджинии Вулф.)

               «Словно лежишь внутри виноградины и видишь все сквозь полупрозрачную желтую пленку» – образами скругленной полупрозрачной оболочки, радужной пленки, капель воды (каплями падает время в «Волнах»), разноцветных мыльных пузырей, просвечивающего лепестка, раковины, виноградины, всяческих светящихся и отражающих поверхностей – водоемов, зеркал – до отказа насыщена проза Вулф. Воздух она сравнивает с эластичной голубой мембраной. В детстве ее завораживали лиловые, красные, голубые воздушные шары (цвета не случайны, они отсылают к раннему воспоминанию о платье матери). Вид сверкающего, переливающегося желтым и красным стеклянного купола Паддингтонского вокзала, где она должна встретить брата, приехавшего на похороны матери, отвлекает ее от горя и наполняет экстатическими переживаниями. Вот и «Орландо» начинается с потока солнечного света сквозь старинный витраж в родовом имении героя:

«Орландо сейчас стоял в самом центре желтого  геральдического леопарда. Когда он положил  руку  на подоконник,  чтобы отворить окно,  рука стала красной, голубой и желтой, как крыло  бабочки. <…> тогда как прелестные ноги, стройное тело и отличный разворот плеч Орландо окрасились всеми геральдическими оттенками, лицо его, когда  он отворил окно, озарялось исключительно  самим  солнцем»[6].

Балкон детской – сцены этого первого воспоминания – соединялся с балконом спальни родителей: на него выходила в белом пеньюаре мать, в сиянии «золотой сети красоты»[7]. На Джулии Стивен не только держался весь дом (семеро детей и муж), но и лежало множество забот милосердия и благотворительности вне домашних стен. «Ее жизнь растекалась по такой огромной поверхности, что у нее не оставалось ни времени, ни сил, чтобы сосредоточиться на каждом из нас в отдельности, за исключением периодов болезней». Джулия, рано потерявшая первого горячо любимого мужа и носившая по нему траур восемь лет, так и не оправилась от утраты и навеки осталась для дочери загадочно-непроницаемой в своей царственной красе и безмолвной скорби. «Примерно до сорока лет – пока я не начала писать “На маяк” <…> образ матери преследовал меня, как наваждение. Я слышала ее голос, она мерещилась мне»[8]. Написав роман, в котором мать стала прототипом героини, миссис Рэмзи, Вирджиния избавилась от галлюцинаций. Снова писательство стало спасением от безумия.

Джулия Стивен, Швейцария, 1889 г. Любимая фотография Ванессы Белл.

Именно материнскую теплоту – «то, что всегда сильнее всего мне нужно было от других» – Вирджиния обрела в Вите, которая была на десять лет ее младше. Чувственная природа отношений никогда Вирджинию особенно не интересовала – сознававшая свою красоту, она тем не менее не любила глядеться в зеркало (как-то раз ей привиделась в нем страшная морда), прихорашиваться, примеривать одежду в магазинах, не умела красиво одеваться и вечно стыдилась своего, как ей казалось, неэлегантного и неряшливого вида. «Внезапные и сильные экстазы и восторги я переживала без всякого стыда и вины, только если они никак не были связаны с моим телом».

Приручение эпифании

Слово «экстаз» – из репертуара визионеров, мистиков, так же, как и слово «эпифания» (откровение), использовавшееся Джеймсом Джойсом, к творчеству которого у Вирджинии Вулф было сложное и противоречивое отношение (к слову, родились они в один год, с разницей в несколько дней, и умерли в один год, с разницей в пару месяцев). Эпифании Джойса – крохотные бытовые зарисовки, обрывки непонятных диалогов, жутковатые фантастические сценки – это выхваченные из жизни странные фрагменты, наделенные аурой завораживающего сверхсмысла, внятного только самому писателю. Такой же эпифанической природой обладают и «мгновения бытия» у Вирджинии Вулф.

Но мгновения бытия далеко не всегда вызывают переживания экстаза или восторга – есть и такие, что вселяют ощущение леденящего ужаса, «жуткой тоски», «бездны отчаяния», абсолютного ступора. Ребенком я думала, пишет она, что «какой-то невидимый враг, спрятавшийся в ватном коконе повседневной жизни, нанес мне предательский удар»[9]. И она застывает в столбняке на тропинке перед лужей, не в силах переступить через нее, – мир вокруг и ее собственное «я» мгновенно утрачивают реальность. Или замирает в ужасе перед яблоней в темном саду; или посреди возни с братом на лужайке, когда они изо всех сил колошматят друг друга, вдруг осознает: зачем надо кого-то бить? И снова оцепенение и тоска…

Я прихожу к мысли, продолжает Вирджиния Вулф, что «писателем меня делает именно способность принимать удар». Удары теперь она воспринимает как откровение, как знак некой реальности, «скрытой под покровом мнимого»: все люди как-то связаны с этой тайнописью, стержнем, предназначением, а работа со словом позволяет притупить удар, вывести таинственную реальность на свет, увязать разъятые части в единое целое. Ведь «весь мир – это творение искусства»[10].

Из загадочных эпифанических происшествий вырастают романы Вулф/ Эпизоды с лужей и яблоней перекочевывают в роман «Волны», один из персонажей которого, Рода, чья печальная участь предвещает судьбу самой писательницы, грезит о мраморной колонне на берегу водоема – стержне мироздания по ту сторону «ватного кокона». В «Орландо» такой стержень – это, несомненно, дуб, с корнями-ребрами, настоящее мировое древо, под сень которого на протяжении веков неизменно возвращается в немеркнущем блеске юности и бессмертия герой/героиня, чтобы продолжить нескончаемую работу над поэмой «Дуб» (за основу Вирджиния взяла поэму Виты «Земля», отмеченную престижной литературной премией). Оттуда, с холма, можно окинуть взором не только сорок графств, но и Шотландию, и Турцию, и Африку, и все зримые и незримые пределы мира.

  1. Роберт Уокер. Ричард Сэквилл, 5-й граф Дорсетский. Ок. 1650. Поместье Ноул (Кент). Этот портрет одного из предков Виты Вирджиния Вулф использовала в качестве иллюстрации к своему роману – под названием «Орландо-посол». 2. Орландо по возвращении в Англию: студийная фотография Виты, сделанная по заказу В. Вулф специально для иллюстрации к роману. 3. Исаак Оливер. Молодой человек, сидящий под деревом. Ок. 1590–1595. Royal Collection Trust. 4. Два сына Эдварда, 4-го графа Дорсетского: слева (здесь отрезан) Ричард, лорд Бакхёрст, будущий 5-граф Дорсетский (“Орландо-посол”), а мальчик справа – Эдвард Сэквилл – послужил для Вирджинии прототипом Орландо в детстве. Эдвард погиб в юном возрасте во время Гражданской войны 1642-46 гг. от рук “круглоголовых”, т.е. армии Кромвеля.

И заканчивается роман самой настоящей эпифанией, где перемешаны ужас и восторг. Орландо настигает видение длинного туннеля, уводящего вглубь веков, во тьму ушедших поколений, зрение ее невероятно обостряется («будто в глаз ей вставили микроскоп») – она различает каждую былинку и лепесток, каждый волосок в лошадином хвосте и чуть не теряет сознание от ужаса и дурноты, внезапно разглядев, что у садовника на большом пальце руки нет ногтя. И в следующий миг (час? день? век?) ее охватывает экстаз: в игрушечной лодочке на озере Серпантин она прозревает бриг своего мужа-капитана, благополучно выныривающий из громадных волн Атлантического океана. Лодочка – это, конечно же, детский кораблик Вирджинии, непостижимым образом затонувший на середине пруда в Кенсингтонских садах, а потом спустя несколько месяцев случайно выловленный и возвращенный пораженной владелице…

Лондон, Кенсингтонские сады, Круглый пруд, 1896 г.

  «Орландо» – роман о чтении и о сочинительстве. По-настоящему осязаемая, неизменная идентичность Орландо, раздвигающего границы пространства, времени и даже собственного пола, – это идентичность сочинителя: подшучивая над исключительной писательской плодовитостью очаровательного лорда (камешек в огород Виты), Вирджиния тем не менее никогда не высмеивает само призвание писателя. В этом смысле Орландо – не только портрет возлюбленной, но и автопортрет Вирджинии (и, несомненно, русская княжна Саша, чью измену горько оплакивает герой, наделена дикарскими повадками цыганки-аристократки Виты).

Бессмертие героя/героини в «Орландо» – это бессмертие читателя, путешествующего по литературным эпохам: Вирджиния Вулф не выстраивает их ученически одну за другой, а создает амальгаму стилей, безошибочно ухватив одну из самых ярких особенностей английской литературы – склонность к приему, который русский формалист Виктор Шкловский в 1917 году описал как «остранение», то есть обнаружение странного в обыденном. Жанр биографии она иронически препарирует, следуя Лоренсу Стерну, который выворачивает наизнанку жанр романа в «Тристраме Шенди», выставляя напоказ его скрытые пружины. Еще только задумывая «Орландо», она намеревается написать вещь в духе своего любимого Даниеля Дефо. Дефо, Джонатан Свифт, Льюис Кэрролл –  все они вводят в свои произведения персонажей, глазами которых мы словно впервые глядим на привычную до автоматизма картину мира: Робинзон Крузо заново проживает всю историю цивилизации, в глазах разумных лошадей-гуингмов у Свифта люди – примитивные существа йеху, девочка Алиса у Кэрролла видит мир сквозь призму сновидения, Зазеркалья. Вот и в «Орландо» герой-ловелас, сменив пол, с изумлением обнаруживает, до чего же странна и неудобна жизнь женщины, опутанной тысячью условностей – от сковывающих движения юбок и навязчивого внимания самоупоенных мужских особей (неужели я тоже был таким?!) до необъяснимого ограничения прав и свобод.

 Что такое эпифания, как не остранение? Мир сдвигается с оси, время вывихивает сустав, и ты ненароком выскальзываешь из телесной оболочки. Загадка женственности, воплощенной в матери и Вите, окутана тайной волшебного сна-транса, от которого Орландо восстает, полностью преобразившись. С ней связана загадка телесности – Рода в «Волнах», чей опыт наиболее близок опыту самой Вирджинии, томится в «плохо пригнанном теле»[11], ощущает себя пеной морской, пробкой на волнах, перышком, листом на ветру. И даже цветущая телесность Виты, которой сполна одарен(а) Орландо в обеих своих ипостасях, этой загадки для Вирджинии не решает. Орландо мерцает между временами, колеблется между полами (как и Саша или Шелмердин) и настоящую плоть обретает лишь в искусстве, утверждая в нем свою андрогинность творца.

В толще вод

Шекспировское певучее имя героя, джейностиновское остроумное живописание нравов аристократии, байроновская донжуанская интрига, романтическая мощь сестер Бронте, уайльдовская притча о нестареющем герое – блестящая, непривычно игривая книга писалась Вирджинией легко, без усилия, как отдохновение перед следующей серьезной, «мистической» (как она ее называла) книгой, «Волнами». Книга-шутка, настаивала писательница, – но мы уже увидели, как она ткется из тех же нитей, из которых сплетается поэтика всех произведений Вулф. Концепция времени, столь изящно выстроенная в «Орландо», – вопрос, глубоко занимающий Вирджинию Вулф. Мгновения бытия – тысячи жизней, проживаемых человеком. Что, если интенсивно пережитые нами мгновения все еще существуют? Что, если изобретут когда-нибудь устройство, позволяющее получить к ним доступ? Подключаешься – и слушаешь, например, август 1890 года… «Вирджиния Стивен родилась не 25 января 1882 года, а множество тысячелетий назад, и сразу же овладела инстинктами, давным-давно усвоенными тысячами ее прародительниц»[12]. Настоящее – гладь полноводной реки, а прошлое – это то, что ты прозреваешь в толще вод, до самого дна. Так Орландо вглядывается в прозрачную ледяную глубь промерзшей Темзы, где застыли в остановившемся мгновении дельфины, форель, баржа с яблоками, старуха-маркитантка…

Река Уз / Лотосы в саду Монашеской обители

С началом Второй мировой в клочья рвется ватный кокон повседневности, незримый враг наносит удар за ударом, дом Вулфов в Лондоне разрушен воздушными налетами. Писательству, неустанному свиванию нитей смысла, уже не под силу сшить вместе разъятые части. Где искать стержень мира, у каких пасмурных прудов? Река Уз в Родмелле разливается от бомбежек, ее воды подступают к ограде Монашеской обители. «Поглоти меня, волна!», – молит Рода. «Смерть – заветная черта, в смерти – объятие», – вторит ей Кларисса Дэллоуэй. В марте 1941 года, украдкой выскользнув из дома, Вирджиния Вулф погружается в воды Уз. И река времен навеки принимает ее в свои материнские объятья.


[1] 183 см.

[2] Пер. А. Ливерганта / Ливергант А.Я.  Вирджиния Вулф: «Моменты бытия». М.: Редакция Елены Шубиной, 2018.

[3] Очередная возлюбленная Виты, Хильда Мэтисон, продюсер на BBC.

[4] Jessamy Brides, вариант названия, который ВВ записывает в дневнике в марте 1927 г. Jessamy, или Jemmy Jessamy, сленг 18 века, обозначавший мужчину-гомосексуала; jessamy – старинный вариант слова jasmine (жасмин). В. Вулф «приспосабливает» это словечко к любовным отношениям между женщинами (см.: Julia Briggs. The Conversation Behind the Conversation: Speaking the Unspeakable in Virginia Woolf // Études anglaises2005/1 (Tome 58). P. 6–14.  https://www.cairn.info/revue-etudes-anglaises-2005-1-page-6.htm#:~:text=Woolf%20coined%20the%20term%20“Jessamy,on%20the%20ladies%20of%20Llangollen%3B%20   

[5] «Зарисовка прошлого». Пер. Н.И. Рейнгольд // Вулф В. День и ночь / подгт., пер., примеч. Н.И. Рейнгольд. (Литературные памятники). М.: Наука, Ладомир, 2014. С. 389–390.

[6] Пер. Е.А. Суриц.

[7] «На маяк». Пер. Е.А. Суриц.

[8] Пер. Н.И. Рейнгольд.

[9] Пер. Н.И. Рейнгольд.

[10] Пер. Н.И. Рейнгольд.

[11] Перевод Е. Суриц.

[12] «Зарисовка прошлого».

Анастасия Архипова, 2021

Статья в сокращенном виде была опубликована в буклете Большого театра, посвященном премьере балета Кристина Шпука “Орландо” по одноименному роману Вирджинии Вулф в марте 2021 г.

[Кушетка]

2 thoughts on “РЕКА ВРЕМЕН

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google photo

You are commenting using your Google account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s