Hey, Jude, или Новая Джудстина

Добралась, точнее, нарвалась – с размаху – на «Маленькую жизнь» Х. Янагихары. Это примерно как если бы тяжелая стеклянная дверь в московском метро, несмотря на годы тренировки, все-таки отлетела тебе по лбу, или proverbial кирпич свалился на голову. Роман про травму – сам как травма. Так думал молодой повеса, в четвертом часу ночи обливаясь безудержной слезой на середине книги. А впереди еще 350 страниц, и придется ведь дочитать, ибо если у тебя есть гештальт – закрой его, как Сади некогда сказал.

Когда мне было лет 12, мы с мамой поехали в Крым, на Южный берег. Любимым вечерним развлечением были походы в кинотеатр под открытым небом. Как-то раз давали индийскую мелодраму, я их никогда не видела, и мама заверила меня, что они все с хэппи-эндом. Двое влюбленных, разлучаемых непреклонными семьями, претерпевали одно злоключение за другим, экранного времени оставалось все меньше, мамина уверенность таяла на глазах, но она бодрилась: вот увидишь, в последнюю минуту все будет хорошо!

И вот герои плывут друг к другу с разных берегов Ганга и, не доплыв какой-то пары метров, тонут. Финальные титры обрушились на меня как глас трубы Судного дня. Так, как в тот вечер, я не рыдала, наверное, больше никогда в жизни, хотя поводов было предостаточно. В домике, который мы снимали, меня ждал литпамовский Плутарх, переложенный душистым  крымским гербарием, но что такое были все интеллектуальные прелести мира в сравнении с незабвенным кадром: поющая героиня все сильнее сжимает в ладонях огромную океанскую раковину в острых шипах, и кровь карминными ручейками струится у нее по сари?

Жанр, даже в самом рафинированном обличии (а Янагихара автор вполне профессиональный, умеющий и композицию простроить, и метафору подпустить, и с повествовательными планами поиграть), берет тебя за горло, потому что беспардонно играет на струнах твоих кишок, минуя эстетические фильтры (даже если искусно имитирует их). Но, к счастью, морок его не безграничен. Стоило мне обессилено оторваться от планшета и доползти до ванной, чтобы смыть горючую слезу, как заработали системы самосохранения и перезагрузки – все-таки со времен болливудского шока кое-какой опыт восприятия и анализа поднакопился. Включилась спасительная исследовательская оптика: что же такое все это мне безумно напоминает?

Божественно красивый, добрый, деликатный, эмпатический, любимый всеми герой по имени Джуд, наделенный немыслимым количеством талантов и навыков – он тебе и математик, и преуспевающий юрист, и знаток новых и древних языков, и превосходный певец, исполняющий Малера и Шуберта (по-немецки, естессно), и пианист, и кулинар, и садовник, еще и Золушка (непрерывно драит любое жилище, в каком ему доведется оказаться, – электрик, сантехник и плотник в одном лице). Жутко травмированный физически и психически, хрупкий, уязвимый, замкнутый, хранящий страшную тайну, тонущий – и топящий читателя – в чудовищных флэшбеках на каждой десятой странице, где его с младенческих лет насилуют, проституируют, избивают, поджигают, нарочно переезжают машиной, оставляя навсегда калекой (он ходит, как Русалочка, по ножам, доводя себя до конвульсий). При этом неизвестным науке способом герой умудряется параллельно как-то выучиться всем этим языкам, вокалу и кулинарии.

Насилие и несчастья идут за ним по пятам, каких бы вершин преуспеяния, богатства, карьерного успеха, комфорта он ни достиг. Вот он опять, после стольких лет целибата, влипает в отношения, где его снова насилуют, избивают и сбрасывают с лестницы. Вот его вытаскивают (зачем-то, ведь сил уже нет больше все это терпеть ни ему, ни читателю) с того света после попытки самоубийства (ах да, еще стопицот страниц осталось, так что так легко мы с героем не отделаемся). Вот ему все-таки ампутируют ноги. Вот у него заводится наконец-то прекрасный возлюбленный, его лучший друг, который для такого дела решает оставить всех своих женщин.

Но любовь, даже самая нежная и распрекрасная, для нашего героя – все то же насилие. Чтобы выдержать якобы счастливую сексуальную жизнь, он тайком от любовника ежедневно режет себя бритвой (впрочем, он всю жизнь так делает, а еще бьется об стены и морит себя голодом). Да, и еще почти все его тело – сплошная корка старых и новых шрамов (по этому поводу у автора, конечно, заготовлены развернутые смачные метафоры). Вот возлюбленные вроде как договорились насчет секса (нафиг его совсем) и тихо-мирно, во всепоглощающей любви, живут себе дальше. Но тут Виллем (так зовут друга) внезапно погибает в аварии. И после этого – не сразу конечно, пусть еще годик-другой помучается – герою наконец-то разрешают покончить с собой.

willem___jude__afterhours_by_pheika-d9f0zeb
Фанарт по роману. Джуд и Виллем. Willem + Jude: Afterhours by pheika

Параллельно с линией мучений разворачивается линия небывалой, глубокой, преданной, стойкой, всеобъемлющей, самоотверженной любви. Это не люди – это ангелы, вы таких никогда не видели. Джуд – предмет всеобщего обожания. Друзья, сотрудники, приемные родители разве что из брандспойта его этой любовью не поливают. Все они безуспешно пытаются исцелить, починить его. Некоторые даже чахнут и помирают вскоре после его гибели.

Так что же это такое, в какую систему координат нам встроить свой травматический читательский опыт? Благодаря нашему с Катей проекту я довольно основательно успела изучить так называемый фанфикшен – целую писательскую интернет-субкультуру со своими законами, механизмами, жанрами, поджанрами, мотивами, направлениями.

Огромный раздел внутри фанфикшена носит название слэша: описание гомоэротических отношений между героями-мужчинами того или иного фэндома (например, «Шерлока» или «Гарри Поттера», если взять самые популярные) с обязательно проставляемыми в шапке фика рейтингами (от за ручки подержаться до графического порно), пейрингами (кто с кем), варнингами (это чтобы сразу испугаться и сдуру в текст не лезть) и жанровыми обозначениями (романс, ангст, хёрт/камфорт и пр.). Некоторые авторы пишут ориджинал – это, стало быть, про своих собственных героев. Подавляющее большинство авторов слэша – гетеросексуальные женщины, жены и матери (самым искусным сочинителям за 30 и выше), так что его по праву можно назвать женским письмом.

Особая категория аффтаров – ангстовики: это которые бесконечно и сладострастно мучают героя, пытают физически и психологически, вникая во все перипетии его внутреннего жутко травмированного мира. Чтобы совладать со своими страданиями, герой систематически самоповреждается, морит себя голодом, пытается покончить с собой, глючит, сидит на игле и whatnot.

Ангст часто сочетается с херт/камфортом: после всех мучений героя, выражаясь сленгом русскоязычных авторов, комфортят, исцеляя его самоотверженной и всепоглощающей любовью другого героя, который часто по такому случаю без колебаний меняет ориентацию. Под фразой Виллема: «Я люблю не мужчин, я люблю Джуда» безоговорочно подписался бы любой фикрайтер-слешер («я люблю не мужчин, а Шерлока/Хауса/Снейпа и т.п.»). Если ангстовик очень суров – агнстовики вообще девы суровые, у них не забалуешь, – исцеления не случится, но потоки любови зато прольются, что твой Ганг. Пока герой оправляется от немыслимых пыток, можно долго, подробно и со вкусом посидеть у его одра, уговаривая его полюбить самое себя.

Распространеннейший мотив слэша – наличие у героя ужасных, несводимых шрамов, из-за которых герой ненавидит себя, считает себя монстром, прячет их от мира и наипаче всего от любовных отношений. Функция второго героя – принять шрамы возлюбленного и эротизировать их, насколько позволяет рейтинг. О мотиве шрама в слэш-фикшене можно было бы, ей-богу, написать психоаналитическую диссертацию.

Так что когда некоторые американские и английские рецензенты (в отличных, кстати, текстах) упрекают Янагихару за то, что она берется за тему мужской гомосексуальности, не будучи ни мужчиной, ни гомосексуалом, они просто не знают, что эта территория давно уже прочно завоевана и освоена straight women. Янагихара написала классический ангстовый слэш-ориджинал с хёртом/камфортом, классического для фика-романа размера (видали мы фанфики и побольше – они же пишутся месяцами, с продолжениями, как в сериалах), с рейтингом R (до энцы дело, к счастью, не дошло), разве что варнинги не проставлены (а надо бы!). Пренебрежение историческими деталями, неправдоподобное нагромождение ужасов, неправдоподобная одаренность героя (все это тоже вызывает у критиков недоумение) – родовая черта фанфикшена.

Фанфикшен – он не про художественное правдоподобие, его эстетика – это эстетика фантазма, то есть клинической категории, способа, которым субъект соотносится со своим наслаждением, маленьким а. Задача фанфикшена – обслуживать авторский и читательский фантазм. Фики пишутся для непосредственного отклика в коментах, где читатели плачут, ликуют, восторгаются, ужасаются, требуют проды, умоляют пощадить героя или, наоборот, помучить его подольше.

Джуд – маленькое а для героев романа и читателя. Поэтому он такой сверхценный и в то же время обесцененный, униженный объект, объект-отброс (в младенчестве его в буквальном смысле находят на помойке). Поэтому он вызывает чувство неконтролируемой ненависти или любви. Поэтому он все время стремится выпасть за пределы романа, отсюда его влечение к смерти. А все остальные одержимы им, пытаются разгадать его загадку, овладеть им. Джуд – как Гренуй, герой «Парфюмера», опрысканный ароматом любви и растерзанный толпой, ослепленной влечением к нему.

«Маленькая жизнь» – это роман-кейс, со вполне правдоподобными деталями, которые можно описать в клинических терминах: самоповреждение как попытка внести нехватку в наслаждающегося некастрированного Другого, любовь, переживаемая как требование преследующего Другого, состояния деперсонализации и дереализации, элементарные феномены и прочее. Можно даже, наверное, говорить о психотической структуре главного героя.

В кошмарном мире Джуда насильник притаился под каждым кустом – вся воспитательная система нашпигована садистами, монастыри инфильтрированы педофильской братией, если тебя от чего-то на время спасли, то будь уверен, что только для следующего, еще более свирепого круга ада, и даже любящие люди – потенциальные мучители. Монотонное нагнетание однообразных ужасов, раз за разом выпадающих на долю невинного героя, – да это же структура садовской «Жюстины». Жюстина ведет философские диспуты со своими истязателями, которые камня на камне не оставляют от ее аргументации. Ирония Сада в том, чтобы показать, что добродетель не только не вознаграждается, а, напротив, постоянно наказывается.

Все эти узнаваемые типажи – распутные брутальные монахи, мнимые спасители, затаскивающие жертву в свое логово, врачеватели и воспитатели, терзающие своих подопечных, –  как будто перекочевали в книгу Янагихары со страниц романов маркиза. Куда бы ни бежала Жюстина, как бы себя ни вела, нигде не будет ей спасения, и под конец, когда она вроде бы нашла себе убежище, бедняжку убивает молнией, влетевшей в окно. Янагихара примерно так же расправляется со своими персонажами, вот только вместо садовской иронии – галлоны сентиментальности, не оставляющие никакого зазора между читателем и текстом.

Впрочем, многабукафф мы предприняли отнюдь не с разоблачительной целью. Напротив, проникновение эстетики фанфикшена в «большую литературу» свидетельствует, по-видимому, о каких-то новых интересных процессах в искусстве. Травматическое столкновение с Реальным, короткое замыкание встречи с объектом влечения, маленьким а, разрыв завесы Прекрасного – все это стоит, например, в центре художественной практики Ромео Кастеллуччи. Но об этом как-нибудь в другой раз…

На обложку своего романа Янагихара поместила фотографию юноши, лицо которого искажает гримаса, как кажется, боли. На самом деле это гримаса оргазма. Наслаждение/страдание – это, собственно, все, что нужно знать про jouissance, который и регулирует отношения читателя с этим романом. Если учесть, что Джуд, как недвусмысленно сообщает нам автор, – импотент, то в роли наслаждающегося выступает читатель, а на долю героя остается одно страдание. Чем больше читатель любит Джуда, тем больше он им наслаждается. Одновременно он с ним зеркально отождествляется – среди фанатов романа распространена практика сэлфи, где лицо читателя заслоняет обложка романа с (предполагаемым) лицом героя.

Настя Архипова, 2017

social-panel
Даже на этом рисунке из The Washington Post (рис. Julia Rothman) книга Янагихары полностью заслоняет лицо читателя (середина верхнего ряда).
ALittleLife-5995 IMG_0741-e1464326786531 lead_960